Ролевая  игра

 

 

Салтыков-Щедрин

«История одного города»

 


Действующие лица:  

2-3 журналиста;

Брудастый Дементий Варламович (Органчик);

Фердыщенко Петр Петрович;

Прыщ Иван Пантелеич;

Дю Шарио Ангел Дорофеевич;

Библиотекарь.

 

Готовясь к игре, учащиеся досконально изучают текст одной или несколько глав о «своем» градоначальнике и драматизируют его. Подготовка ведется заранее, за 2 недели до игры.

 

 

 

Библиотекарь: В последние годы, даже десятилетия, имя Салтыкова-Щедрина ушло как бы в тень общественных, писательских и литературоведческих интересов.

Михаил Евграфович Салтыков родился в селе Спас-Угол Калязинского уезда Тверской губернии. Отец его, Евграф Васильевич, был из старинного дворянского рода, но рода к началу XIX века почти разорившемуся. Чтобы поправить положение, он женится на дочери богатого московского купца Забелиной, будущей матери писателя.

Детство Салтыкова-Щедрина, как он сам вспоминал, под крышей родительского дома прошло без свойственной детству поэзии, обстановка в семье была строгой и напряженной.

Образование писатель получил блестящее - в Дворянском институте в Москве, потом в Царскосельском лицее, где сочинял стихи и его даже за них называли «вторым Пушкиным».

Салтыков рано стал читать статьи Белинского в «Отечественных записках», позже интересовался французскими просветителями, примкнул к кружку Петрашевского, из-за которого потом Достоевский пойдет на каторгу.

Чиновную службу Салтыков начал в Военном ведомстве. Потом он будет занимать различные должности вплоть до рязанского и тверского вице-губернатора, но главным делом его жизни, безусловно, станет писательство.

Одной из вершинных книг писателя стала «История одного города», в которой автор не только сатирически изображает взаимоотношения народа и властей города Глупова, но и поднимается до правительственных верхов России. Вообще это обобщающая многое книга. Исследователь Д. Николаев пишет: «В «Истории одного города», как это видно из названия книги, мы встречаемся с одним городом, одним образом. Но это такой образ, который вобрал в себя признаки сразу всех городов. И не только городов, но и сел, и деревень. Мало того, в нем нашли воплощение характерные черты всего самодержавного государства, всей страны».

Глуповское государство началось с грозного градоначальнического окрика: «Запорю!» Конечно, Россия началась не с такого окрика и вообще не с окрика. Все гораздо сложней. Но жанр пародии диктует писателю свои законы.

Когда эта книга вышла в свет, критик А.С. Суворин упрекнул автора в глумлении над народом, в высокомерном отношении к нему. Щедрин не согласился с упреком.

Сейчас мы с ребятами попытаемся взять интервью у некоторых градоначальников.

Брудастый Дементий Варламович (Органчик)

(на материале главы «Органчик»)

 

Говорит резко, отрывисто, не улыбается, сердито вращает глазами. Может неожиданно вскочить и подбежать к окну. Периодически выкрикивает «Не потерплю!» или «Разорю!». Иногда у него словно заклинивает какой-либо сустав и речь. При прикосновении к голове раздается звук пустой металлической емкости; возможно, что голова даже перепачкана грязью и в нескольких местах побита.

 

Журналист. Господин Брудастый, расскажите, пожа­луйста, о своих достижениях на посту градоначальника.

Брудастый. Во-первых. Во время своего правления. Я привёл в порядок все недоимки, которые запустил мой предместник. Во-вторых. Город при мне был спо­койным и тихим. Ни пьянства. Ни разврата. Никаких сборищ за воротами домов. Ни щёлканья подсолнухов. Я не потерплю. Чтобы народ болтался зря. Играл в баб­ки. Люди только по нужде оставляли свои дома. Кру­гом царил порядок. Я сразу организовал неслыханную деятельность. Частные пристава поскакали. Кварталь­ные поскакали. Заседатели поскакали. Будочники по­забыли, что значит путём поесть. Так с тех пор и хва­тают куски на лету.

Журналист. Но ведь вы нагнали на людей такой страх! Город опустел, и даже хищные звери ходили по нему без боязни...

Брудастый. Что такое?! Молчать! Какие звери?! При мне был порядок и покой. Даже псы не лаяли.

Журналист. От голода?

Брудастый. Не потерплю... п...п...плю!

Журналист. Уважаемый Дементий Варламович! А как к вам относился народ? Не бунтовал?

Брудастый. Народ?! Народ меня любил! Я ещё не при­ехал в город. А он уже ликовал. Все поздравляли друг друга с радостью. Называли меня "красавчиком" и "ум­ницей". Но это чушь. Не потерплю! Народ должен не любить своего градоначальника. А бояться. Поэтому. Едва только я появился в городе. Ещё на самой границе. Я пересёк уйму ямщиков. К тому же обыватели с благо­говением ждут каждого моего слова... Раз-зорю!!! Они готовы с утра до вечера стоять на моём дворе. С кулька­ми под мышками. Они без меня дня прожить не могут. Однажды случилось... Когда меня не было в городе по важным делам. Глуповцы такой бунт подняли. Чуть не растерзали моего помощника. "Куда ты девал нашего батюшку? Куда девал батюшку?" Не потерплю... плю! Но я вовремя появился. Унял этих смутьянов.

Журналист. Как? Ведь они ради вас!

Брудастый. Не потерплю! Разорю!

Журналист. Господин Брудастый! Всем известно, что у вас есть прозвище "Органчик". Правда ли, что ваша голова представляет собой некий механизм?

Брудастый. Кто сказал? Не потерплю!

Журналист. Часовщик Байбаков утверждает, что как-то ночью его разбудили и, перепуганного, привели к вам. Вы сняли с себя собственную голову и подали её Байбакову. Далее зачитываю показание Байбакова: "Рассмотрев ближе лежащий предо мной ящик, я нашёл, что он заключает в одном углу небольшой орган­чик, могущий исполнять некоторые нетрудные музы­кальные пьесы. Пьес этих было две: «разорю!» и «не потерплю!» Но так как в дороге голова несколько отсы­рела, то на валике некоторые колки расшатались, а другие и совсем повыпали. От этого самого господин градоначальник не могли говорить внятно или же гово­рили с пропуском букв и слогов". Впоследствии Байба­ков, как он утверждает, ежедневно рассматривал вашу голову и вычищал из неё сор.

Брудастый. Вор! Разбойник! Смутьян! Разорю!!! Не потерплю... плю...плю!!!

Журналист. Есть и другие свидетели. Например, заседатель Толковников однажды врасплох зашёл к вам в кабинет и увидел, как вы играете своею собственной головой. А заседатель Младенцев видел однажды вашу  голову в окружении слесарного и столярного инструмента, когда шёл мимо мастерской Байбакова и заглянул в окно.

 Брудастый. П...п...плю! П...п...плю...      

 Журналист. Похоже, новая голова Органчика тоже  неисправна. Так неаккуратно её доставили из Петербурга, что градоначальник вновь потерял дар речи. Вместо того чтобы держать её бережно на весу, неопытный посланец кинул её на дно телеги, а когда был укушен за икру, выбросил на дорогу. И вообще, настоящий ли это Брудастый? Вы не помните, на какой щеке у него было раньше родимое пятно?

Фердыщенко Пётр Петрович 

(На материале глав «Голодный город»,

«Соломенный город», «Фантастический путешественник»)

 

Одет в новый вицмундир. Производит впечатление     ласкового и приветливого человека, но изредка кричит     не своим голосом. Косноязычен.

 

Библиотекарь. Господа журналисты, прошу адресовать ваши вопросы градоначальнику Фердыщенко Петру Петровичу.

Фердыщенко. Ну, братики-сударики, вот что: я пока выйду, а как обратно зайду, так сейчас в тазы бейте, зачинайте меня поздравлять. Ну и дары бы я от вас какие-нибудь принял, да побольше!

Библиотекарь. Господин Фердыщенко, не забывайтесь! Вы не в городе Глупове.

Фердыщенко. Ну чего вы, глупенькие, на меня осер­чали? Задавайте свои вопросы.

Журналист. Какие проблемы вам приходилось ре­шать в период вашего правления?

Фердыщенко. А какие проблемы? Ведь с Богом спо­рить не приходится. Пожар, говорите? Было такое. Го­рело. А я при чём? Эти бездельные люди, глуповцы, собрались ко мне на двор и стали меня нудить и на коленки становить, дабы я прошение принёс. Эх, ми­ленькие, Бог дал — Бог взял. Написал, конечно, как не написать. Команда и пришла: "Ту-ру! Ту-ру!" Вразу­мил народ. Какие проблемы?

Журналист. Стояла ли перед вами продовольствен­ная проблема?

Фердыщенко. Какая, говоришь, продо... вольственная? Ну, братики-сударики, засуха была. А я что сде­лаю? Людишки осунулись, конечно, ходили с понуры­ми головами. Но я приказал таких забирать на съез­жую. Народ ободрять надо. Ну, пикничок устроили в загородной роще, фейерверк пустили. А вот Алёнке я платок новый купил, драдедамовый. Красота!

Журналист. И это в то время, когда в городе царил страшный голод?! Когда город почти обезлюдел, пото­му что молодые все до одного разбежались, потому что церкви переполнялись гробами, а трупы людей худо­родных валялись по улицам неприбранными?!

Фердыщенко. В кандалы! В Сибирь!

Журналист. Вы боитесь выслушать правду?

Фердыщенко. Ладно, миленькая, не сердись. Толь­ко вот я, какое слово тебе молвлю: лучше бы тебе с правдой дома сидеть, чем беду на себя накликать. Правда...  Как бы ей, правде-то твоей, не набежать на рожон!

Журналист. А всё-таки, Пётр Петрович, накормили  вы народ?

Фердыщенко. А как же! Пришлось писать. Писал  много, писал всюду. Рапортовал так: коли хлеба не имеется, так по крайности пускай хоть команда прибудет. А глуповцы, братики-сударики, с каждым днём становились назойливее и назойливее. Я как рассуждаю? Убеждениями с этим народом ничего не поделаешь! Тут не убеждения требуются, а одно из двух: либо  хлеб, либо... команда! А ведь команда-то лучше! Ту-ру, ту-ру! Вот она скоро и прибыла.

Журналист. Значит, господин Фердыщенко, в любых ситуациях вы предпочитаете использовать силовые методы решения важных вопросов?

Фердыщенко. Сила-то силой, а вот ты, молодка, хо­чешь со мною в любви жить?

Журналист. ?!

Фердыщенко. А ежели я тебя велю высечь?

Журналист. Господин Фердыщенко! Мы располагаем  сведениями, что вы привыкли добиваться своего любыми средствами, во что бы то ни стало. Нам известно, что  даже понравившихся вам женщин вы приказывали пороть, чтобы принудить их к сожительству с вами.

Фердыщенко. Это вы зря, братики-сударики. Это не я. Время-то у нас какое? Вот толкуют о пользе выборно­го начала. И я не своей единоличной властью распоря­жаюсь. Соберу этак своих излюбленных глуповцев, из­ложу вкратце дело, да и потребую назначить немедлен­ного наказания ослушников. А уж, какое количество кому назначат, я наперёд согласен. Может, кому столько, сколько звёзд на небе, а кому, может, и больше.

Журналист. Скажите, пожалуйста, а почему вы вдруг занялись активной деятельностью? Ведь первые шесть лет правления вы ничего не делали, ни во что не вме­шивались, довольствовались умеренными данями, хо­дили по кабакам, играли в карты, да и вместо мундира носили замасленный халат. В это время город не горел, не голодал, не испытывал повальных болезней, и граж­дане благодарили вас за это. Впервые они поняли, что жить "без утеснения" лучше, чем жить "с утеснением".

Фердыщенко. Ах ты, дурья порода, учить меня? Я сам знаю, что мне делать! Хочу — на крыльце сижу, хочу — путешествовать буду! А ведь я, братики-сударики, путешествовал раз. По городскому выгону. Старички мне достопримечательности показывали...

Журналист. Какие же? По нашим сведениям, там ничего достопримечательного нет, кроме одной навоз­ной кучи.

Фердыщенко. Ну да! А я, думаете, зачем поехал? Утучнятся поля, прольются многоводные реки, поплы­вут суда, процветёт скотоводство, объявятся пути сообщения!.. Что-то не помню, утучнились или нет... Вы не подскажете? Кажется, братики-сударики, вы больше меня знаете...

Журналист. Знаем, Пётр Петрович, умерли вы.

Фердыщенко. Как?

Журналист. От объедения! Пили-ели вы до того, что вам сделалось дурно. Однако вы превозмогли себя и съели ещё гуся с капустой. И после этого вам переко­сило рот. Вздрогнула на лице вашем какая-то админи­стративная жилка, дрожала-дрожала и вдруг замерла...

Фердыщенко. !!!

 

Прыщ Иван Пантелеич 

(На материале главы «Эпоха увольнения от войн»)

Вид имеет румяный и бодрый. Плечист. Во время разговора производит быстрые жесты. Отличается благодушеством и миролюбием. Источает специфиче­ский, весьма стойкий колбасный запах, возбуждая ап­петит у находящихся вблизи него людей. 

 

Журналист. Иван Пантелеич! Говорят, что при ва­шем градоправлении наступило такое изобилие, какого не было с самого основания города. Какие меры вы при­нимали, чтобы достичь этого?

Прыщ. Я человек простой-с, и программа у меня простая-с. Моя обязанность — наблюсти, чтобы законы были в целости и не валялись по столам.

Журналист. А какие законы вы издали в первую очередь?

Прыщ. Я законов не издавал и издавать не буду-с. Пусть все живут с Богом! В затруднительных случа­ях приказываю поискать, но требую одного: чтобы закон был старый. Новых законов не люблю-с. И во­обще никаких новых идей не принимаю и не пони­маю. Не понимаю даже того, зачем их следует понимать-с.

Журналист. Неужели у вас никогда не было ни од­ной идеи?

Прыщ. Почему же? Была. И есть. Отдохнуть-с! И я твёрдо следовал по избранному пути: ходил по гостям, принимал обеды и балы, охотился на зайцев, лисиц и ещё кое на кого-с.

Журналист. То есть вы вели политику абсолютного невмешательства в обывательские дела?

Прыщ. Да-с! Я сказал своим обывателям: не трогай­те вы меня, и я вас не трону. Сажайте и сейте, ешьте и пейте, заводите фабрики и заводы — что же-с! всё это вам же на пользу-с! По мне, даже монументы воздви­гайте — я и в этом препятствовать не стану!

Журналист. И никаких ограничений в свободе дей­ствий подчинённых?

Прыщ. Как же-с без ограничений? Нужно с огнём осторожнее обращаться, потому что тут недолго и до греха. Имущество своё попалите, сами погорите — что хорошего?

Журналист. Получается, что именно благодаря ва­шему невмешательству выросло благосостояние го­рода?

Прыщ. Именно так-с! За год-другой всякого добра у глуповцев явилось уж и не вдвое, не втрое, а вчетверо. Пчела роилась необыкновенно, так что мёду и воску было отправлено в Византию почти столько же, сколь­ко при великом князе Олеге. А сколько кожи спрова­дили в Византию! И за всё получили чистыми ассигна­циями. А хлеба родилось столько, что все ели хлеб на­стоящий, а не в редкость бывали даже у простых най­митов и щи с приварком.

Журналист. А как отразилось общее благополучие на вашем состоянии?

Прыщ. О! Я был беспредельно рад! Амбары мои ло­мились от приношений, сундуки не вмещали серебра и золота, а ассигнации просто валялись на полу-с.

Журналист. А как к вам относились глуповцы? На­верное, очень любили и уважали?

Прыщ. Ну-с, жили мы мирно, пока местный предво­дитель дворянства не пронюхал...

Журналист. Что не пронюхал?

Прыщ. Знаете ли вы-с, что этот предводитель был великий гастроном, проще говоря-с, обжора-с? Ведь у него было такое изощрённое обоняние, что он мог без­ошибочно угадать составные части самого сложного фар­ша. И ведь угадал, каналья!

Журналист. Непонятно, какое отношение имеет это к вам. Какой-то фарш, обоняние. Предводитель...

Прыщ. Да вот-с... Ходил вокруг, облизывался и на­пал однажды...

Журналист. Так, значит, это правда, что предводи­тель съел вашу фаршированную голову? Теперь понят­но, почему в городе ходили слухи, будто вы спите на леднике, а не в обыкновенной спальне, будто вы даже, когда ложитесь спать, тело кругом обставляете мыше­ловками!

Прыщ. Ну что же-с?.. Зато благосостояние-с...

Журналист. А ведь точно пахнет от него! Как в кол­басной лавке!

 

Дю Шарио Ангел Дорофеич

(На материале главы «Поклонение мамоне и покаяние»)

 

Жизнерадостен, улыбчив, время от времени напева­ет весёленькие мелодии. Говорит с акцентом, встав­ляет в свою речь французские словечки. Склонен про­являть кокетство, на плече возможен женский шарф типа боа, в руках веер и... лягушка (игрушечная). Щедро рассылает воздушные поцелуи.

 

Дю Шарио. О, медам и месье! Бонжур! Бонжур! Прошю вас, задавайт свой вопрос! О, шарман!

Журналист. Господин дю Шарио, каким образом вы оказались на посту градоначальника города Глупова?

Дю Шарио. Силъ ву пле, ма шер! Эти глюповски пи­роги с нашинкой! О! Я очшень хотеть есть. Я быть го­лоден. О пироги, а ту при!

Журналист. А что вы сделали для процветания города?

Дю Шарио. Я делать очшень много! Я есть объяс­нять этим грубиянам — фуй! — права человек. Какие дураки, сэ мюжик дэ Глюпофф. Они не зналь, что мож­но есть лягушка! Ха-ха-ха!

Журналист. Но при чём здесь права человека? Кста­ти, историки указывают, что вы действительно начали однажды объяснять права человека, но только кончи­ли тем, что объяснили права Бурбонов. В другой раз вы начали с того, что убеждали глуповцев уверовать в богиню Разума, а кончили тем, что просили признать непогрешимость папы. Похоже, у вас не было никаких убеждений, и вы готовы были защищать что угодно, если за это вам перепадал лишний четвертак.

Дю Шарио. О! Анфан териблъ. Ты очшень плохой деть! Как сметь так говорить! Я есть сын XVIII века! О богиня Разума! И глюповски мюжик быль сперва та­кой дурак! Но я возбудить у них дух исследования!

Журналист. Виконт! История свидетельствует: вы только развратили глуповских обывателей. Они стали креститься неистовым обычаем и бросать хлеб под стол. Они с дерзостью говорили: "Хлеб пущай свиньи едят, а мы свиней съедим — тот же хлеб будет!" И в этом вы видели дух исследования! Ведь из-за вас глуповцы по­катились вниз в своём развитии. Они при вашем пре­ступном попустительстве и даже поддержке совсем пе­рестали работать: мнили, что во время их гульбы хлеб вырастет сам собой, и поэтому перестали возделывать поля. Уважение к старшим исчезло; глуповцы агити­ровали вопрос, не следует ли, по достижении людьми известных лет, устранять их из жизни, но решили -вы только подумайте! — продавать стариков и старух в рабство, чтобы иметь с этого какую-нибудь выгоду! И вы не чувствуете своей вины перед ними?

Дю Шарио. О! Как вы сказаль? Разврат? Это же удо­вольствие — не работать, а только гулять, петь, весе­литься! О ля-ля! Ви тоже глюпий, как глюповски мю­жик? А пропо, где тут у вас есть место весело прово­дить время? Я очшень хорошо пою гривуазный песенка и танцую канкан! Я хотеть и вас научить этому! Я оч­шень добрый человек. Я хотеть, чтобы вы весело жить, развлекаться. Это есть ком иль фо! Вам нужно сделать ку д'эта! Зачшем свой короткий жизнь портить на ра­боте? Надо быть умный человек! Как я! Я вам говориль, что я есть сын богини Разума?

Журналист. Извините, господин дю Шарио, с вами трудно разговаривать, поэтому мы хотим задать вам последний вопрос. Назовите ваш основополагающий жизненный принцип.

Дю Шарио. Ха-ха-ха-ха! Шарман! Шарман! Ви на­конец понять, что нада скорей идти гулять. Это я внушиль вам дух свободы и научиль права человека! Мой девиз не переводить на ваш грубый язык. Но вы всё равно не понимай такие умный вещи. Один наш ко­роль говориль очшень хороший слова. Можно сказать, это я сказаль: апрэ ну лё дэлюж. Теперь понять, глюпий дурак? Апрэ ну лё дэлюж!!! О рэвуар! Шерше ля фам! Ха-ха-ха!!!

Примечания:

Силъ ву пле, ма шер — пожалуйста, дорогая;

а ту при — любой ценой;

анфан териблъ -ужасный ребёнок;

а пропо — кстати;

ку д'эта — госу­дарственный переворот;

апрэ ну лё дэлюж — после нас хоть потоп (искаж. франц.).

Библиотекарь.  Завершаю наше интервью сонетом Игоря Северянина «Салтыков-Щедрин»

 

Не жутко ли, — среди губернских дур

И дураков, туземцев Пошехонъя,

Застывших в вечной стадии просонъя,

Живуч неумертвимый помпадур?

 

Неблагозвучьем звучен трубадур,

Чей голос, сотрясая беззаконъе,

Вещал в стране бесплодье похоронье,

 Чей смысл тяжёл, язвителен и хмур.

 

Гниёт, смердит от движущихся трупов

Неразрушимый вечно город Глупов –

Прорусенный, повсюдный, озорной.

 

Иудушки из каждой лезут щели.

Страну одолевают. Одолели.

И нет надежд. И где удел иной?

 

Литература:

 

   Шенкман В. «Неразрешимый вечно город глупцов»/В Шенкман //Литература.-2002.-№33.-С.5

  Маранцман Е.К. «Изучение «истории одного города» М.Е. Салтыкова-Щедрина/Е.К. Маранцман//Литература в школе.-2008.-№2.-С.22

   Картузова Л.Г. «Письма писателя как один из источников школьного литературного краеведения: материал к «Истории одного города» М.Е. Салтыкова-Щедрина/Л.Г. Картузова//Воспитание школьников.-2010.-№4.-С.24

 

Составитель: Бровина М.Н.